В честь юбилея одного из самых талантливых и самых загадочных современных российских актеров редакция сайта делится очерком-портретом Игоря Миркурбанова в роли Федора Павловича Карамазова — эта роль в спектакле Московского Художественного театра является знаковой и определяющей для артиста.
В 2013 году на сцене МХТ Константин Богомолов представил свою постановку романа Достоевского – спектакль «Карамазовы». Режиссерский метод Богомолова по-настоящему уникален, он, как профессиональный филолог, трепетно относится к литературному источнику, который является для него в первую очередь источником вдохновения. На его основе он создает собственное произведение. Взяв за основу сюжетную линию убийства старшего Карамазова, оставив «за бортом» историю Илюши Снегирева, он смело обходится не только с сюжетом романа, но и с его персонажами. Одним из ключевых образов является Карамазов-старший, его в постановке Богомолова роль играет Игорь Миркурбанов, создавая абсолютного самостоятельного и непохожего на литературный первоисточник персонажа.
Темное пространство современной гостиной – черная мебель, нефтяные зеркальные поверхности, такие же бокалы и пепельница из антрацитового стекла, а под ногами черный ковер с высоким мягким ворсом – «земля» Скотопригоньевска. Глянцево-зекральные смоляные стены с добавлением имитации плитки с рисунком под гжель. И одна звучащая нота, протяжная, зарождающаяся где-то далеко за сценой. На ней – уже стоит Алеша Карамазов (Роза Хайруллина), а по лестнице из зала, легко пружиня, поднимается Миусов (ранее роль играл Максим Матвеев, теперь Кирилл Власов), уверенно идет Иван Карамазов (Алексей Кравченко) и, наконец, тяжелым шагом ступает Федор Павлович. Угрюмый, с распущенными волосами, в черном костюме, под которым видно рубашку, расшитую золотом под хохлому. Именно с его слов начинается спектакль, задается его настроение, его темп. Иногда первая фраза произносится четко и медленно, иногда – буквально как скороговорка, в любом случае партнеры подхватывают заданную линию. «А Дмитрия Федоровича еще не существует? Отлично было, если б он манкировал!» - издевающимся тоном произносит недовольный и саркастичный Карамазов-старший. Его походка уверенная и тяжелая, а в кожаном кресле он располагается с видом хозяина, несмотря на то, что мы видим сцену встречи семьи со старцем Зосимой (Виктор Вержбицкий) в монастыре, в келье.
По Достоевскому Федору Павловичу - 56 лет. Игорю Миркурбанову на момент премьеры – 49, и он в самом расцвете. Его герой – саркастичный, иронизирующий, иногда – злой, но не шут, не «бестолковый» старик. В разговоре с Зосимой и пикировке с Миусовым его голос молниеносно меняется с обиженного, плачущего на низкий, рычащий. С помощью удивительной пластики актера вырисовывается образ заново придуманного Карамазова – темного, хитрого, сильного. Он живой как ртуть, его реакции мгновенны: к примеру, Федор Павлович резко вскакивает с кресла, чтобы остановить пришедшего все-таки Митеньку (Филипп Янковский), который хочет устроить драку с Миусовым за то, что тот неуважительно отзывается о Грушеньке (Александра Ребенок), а в следующий момент, подпрыгивая, иронизирует над одним из послушников: «Эта "тварь", эта "скверного поведения женщина" можетбыть святее вассамих, господа спасающиеся иеромонахи! Она может бытьв юности пала,заеденная средой, но она "возлюбила много", а возлюбившую много и Христос простил... - Христос не за такую любовь простил... -Не-е-ет, за такую, за эту самую...». Когда он решает поделиться историей, услышанной как-то за обедом, кажется, что, пересказывая «анекдот», который может оскорбить не только монаха, но и любого верующего человека, он глумится надо всеми присутствующими, но вдруг в одно мгновение созданная картина переворачивается. Карамазов-старший задумчиво произносит «вот вы тогда обедали, а я веру-то и потерял» - и тут же возникает ощущение, что за этой с первого взгляда издевательской формулировкой скрывается что-то гораздо серьезнее и глубже. Он искренне хочет знать – есть Бог или нет, и поэтому ждет от старца «великих словес», и поэтому допрашивает за ужином то Ивана, то Алешу. Такому Карамазову нужны доказательства божьего существования настолько же, насколько нужен сам Бог. «Ведь коли Бог есть, существует, - ну конечно я тогда виноват и отвечу, а коли нет его вовсе, то, так ли их еще надо?» - говорит он. При всех этих неожиданных чертах характера, Федор Павлович – безусловно порочен, и Богомолову нужен был такой актер, чьи возможности позволяли бы воплотить это не с помощью специального костюма, грима или нарочитых «ужимок», а через взгляд, мимику, жесты – которые обычный зритель не будет анализировать, а просто считает и почувствует. Расчёт был точен: фирменный миркурбановский тяжелый взгляд исподлобья, опущенные уголки рта, укрупненный выразительный язык жестов – Игорь становится буквальным воплощением темных сил (а в финале сыграет самого Чорта, явившись к старшему из братьев — Ивану). Однако, это скорее булгаковский Воланд, чем Дьявол, нарисованный христианским воображением.
Карамазов, придуманный Богомоловым и Миркурбановым – самый живой и искренний человек. Он – зло, но не разнузданный глупый хулиган. Все его скандалы, провокации и отрицание – от того, что сам Федор Павлович понимает о собственной жизни. В которой темно, в которой нет Бога, в которой боль и нелюбовь родных детей. Его путь – путь в поисках разрешенного, дорога в поисках человеческого предела.
Игорю Миркурбанову подвластны, кажется, практически все жанры. В его арсенале множество ярких ролей: Нерон и Рогожин, Адам Штайн и Васька Пепел, Тартюф и Вершинин, Мастер и Веничка, Чацкий, Орест, Тригорин, Мольер и Федор Павлович Карамазов. Если говорить об амплуа актера, то, скорее всего, его можно назвать героем. Но в какой-то мере система амплуа обкрадывает артистов, заставляет их существовать в определенных рамках. Миркурбанов этих рамок не знает, он умеет и не боится быть смешным, или трогательным, или опасным. Он может смешивать разные краски в одной роли, и Федор Павлович Карамазов в его исполнении – лишнее подтверждение тому. Зрительный зал с первых минут попадает под гипнотическое обаяние героя, которого принято считать отрицательным, и то хохочет, глядя на пьяную драку Митеньки с отцом под музыкальное сопровождение Льва Лещенко, поющего «Родительский дом – начало начал», то вдруг замирает, когда наблюдает за тем, как старший Карамазов говорит о монастыре. «Много значил этотмонастырек («монастыррр» - как произносит И. М.) в моей жизни! Много горьких слез я из-за него пролил! Вы жену мою, кликушу,восстановляли против меня!» - говорит он. И такому Карамазову веришь, потому что его глаза блестят от обиды и злости, и нет в тот же миг подвыпившего саркастичного Федора Павловича. Созданный Миркурбановым герой сложен, потому что ставит зрителя в ситуацию, в которой крайне трудно определить, как отнестись к нему. Он не присваивает себе опыт персонажа, а его самого, если и наделяет, то только двумя своими характерными чертами – многогранностью и постоянным поиском.
Актерский ансамбль, созданный Богомоловым, живет как единый организм. Всегда заметно, что актерам комфортно друг с другом на сцене, им нравится то, что они делают, и видна совместная работа ради общей цели. Как уже было упомянуто выше, спектакль начинается со слов Карамазова-отца, и зачастую от этой фразы и первых минут разговора в келье старца Зосимы зависит весь ход спектакля. Иногда Федор Павлович играется Миркурбановым нервно, даже немного суетно (речь именно о темпе), а иногда несмотря на общую «неторопливость» спектакля, возникает ощущение мощной и сильной энергетической волны, которая будто переливается со сцены в зал. И эта манера подхватывается другими актерами: Алексей Кравченко в роли Ивана, молчащий на протяжении всего первого акта, поражает зрительское воображение во втором монологом Ивана о детских страданиях – сконцентрированный до предела, практически не меняющий позу, но пробивающий буквально насквозь своим рассказом; Роза Хайруллина – Алеша Карамазов – играет отчаянную, но тихую битву с собой.
Во 2 акте на сцене Федор Павлович уже не появляется. Но все, что происходит с его сыновьями продиктовано их потаенным, вроде бы спрятанным, но прорывающимся чертиком. Карамазовщина в действии.
В 3 акте мы узнаем об убийстве Федора Павловича, увидим как скотские менты Перхотин и Мерхотин (да, в романе есть только первый – он приводит следствие в Мокрое за Митенькой) по совету Мити отправляются искать Чорта, ведь это, наверное, он и убил отца, а натыкаются на самого режиссера спектакля, который с ухмылкой посылает их по известному адресу (теперь эта видеовставка удалена из спектакля). Наконец, именно в этом акте состоятся похороны старшего Карамазова, а по законам Богомолова, даже такая сцена должна быть «обыграна» его фирменным образом, поэтому хоронят его в солярии. В качестве панихиды Отец Феофан (Светлана Колпакова) поет «Show must go on», и оно действительно продолжается. На 40-й день в Скотопригоньевске появляется памятник Федору Павловичу. Игорь Миркурбанов поднимает крышку солярия, и мы видим, что он в строгом черном костюме и белой рубашке, в черных солнцезащитных очках, приближается к авансцене. Под Реквием (Лакримоза) Моцарта к нему из зала поднимаются и по очереди бросают к его ногам белые розы Алеша, Катерина Ивановна, Софья Ивановна и, наконец, Аграфена Александровна Светлова, которая задерживается на несколько секунд. На экране появляется надпись: «Ах, какой же он сладкий…», - подумала Грушенька». А сама она ласково проводит по его щеке, и Федор Павлович в последний раз касается женщины – медленно поднимая руку и проводя ею по телу, шее и губам «обольстительницы» - Грушеньки со смехом (как ее точно называют в программке). Музыка продолжает играть, а он, сняв очки, на мгновение пощурившись от яркого света софитов, медленно спускается в зал и, как-то удивительно скромно улыбаясь, раздаривает розы нескольким случайным зрительницам и удаляется.
В следующий раз мы встретимся с ним уже только в самом финале спектакля, когда он появится на сцене все в том же костюме и золотой рубашке, как в самом начале, но сыграет уже не Федора Павловича. Карамазов-старший трансформируется в его двойника - Чорта, который явится к постаревшему Ивану в предсмертной тихой агонии. Добавится только одна маленькая, но яркая деталь – красная роза в петлице. История ее появления – отдельный маленький спектакль в спектакле, и об этом необходимо рассказать. После того, как Смердяков признается Ивану в убийстве, настанет его очередь – молчаливого «бульонщика» - исповедоваться перед зрителем и поведать свою историю. Довольно отстраненно он расскажет о том, что была в этом городе одна сумасшедшая, Лизавета Смердящая, на которую натолкнулась когда-то компания подвыпивших молодых людей. Они со смехом обсудили, можно было бы счесть это существо за женщину, и все вроде бы сошлись на том, что нет и уже было двинулись своею дорогой, как один из них, молодой Федор Карамазов, сказал, что можно. Пока звучит этот рассказ, на сцену резво поднимаются трое (Павел Чинарев, Данил Стеклов, Игорь Миркурбанов), подходят к унитазам – в предыдущем эпизоде они изображали надгробия погибших Митеньки, Алеши, Лизаветы и Федора Павловича, один из которых, согнувшись, чистит странная женщина (Роза Хайруллина). Затем двое уходят, а Федор Павлович задерживается, оглядывает ее, аккуратно поднимает подол юбки, и отрезает розу, оказавшуюся под ней. Режиссерское решение сцены изнасилования делает ее ужасающей, страшной, но не пошлой и отвратительной. Карамазов удаляется с розовым бутоном, Лизавета тоже покидает сцену. И остается Смердяков, который продолжает рассказ о том, как она родила мальчика. В этот момент он достает из кухонного шкафа, спрятанного в барной стойке, резинового пупса. Камеры, которые всегда сопровождают спектакли Богомолова, крупным планом показывают очередной жуткий кадр – вместо лица у куклы маленькое зеркало, в котором отражается лицо Смердякова. На этом можно было бы остановить его историю, поскольку подобная метафора вполне исчерпывающая, но, все-таки, он завершает свою речь, напоминая зрителям о том, что убийцей стал он – внебрачный сын Федора Павловича и Лизаветы Смердящей. В довершение он выливает в унитаз с именем матери мерзкую жидкость из большой кастрюли (такими пользовались в советских столовках), на которой красной краской написано всё то же – Лизавета Смердящая. По Богомолову, жизнь заканчивается именно так – ее просто смывают водой в туалете. И получается, что Скотопригоньевск – всего лишь Чистилище, преддверие Ада.
А в нем единственного уцелевшего Карамазова, Ивана, уже ждет сатана, обернувшийся человеком. Последние минуты спектакля, кажется, пройдут в абсолютной тишине зрительного зала, в которой тихие голоса актеров все равно звучат громче, чем должны были бы. На сцене - обычная беседа, что тут удивительного? Чорт заглянул в гости и решил поведать, как же он любит эту жизнь. Отрицательное обаяние Игоря Миркурбанова буквально разливается по сцене, всю сконцентрированную внутри за 2 акт энергию он выплескивает, наэлектризовывая пространство. Говорит с улыбкой, так обыденно, но чувствуется обволакивающая тень, надвигающаяся из углов. Окончательно зал подчиняется его власти, когда он рычащим шепотом произносит монолог: «Я был при том, когда умершее на кресте Слово восходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную разбойника, я слышал радостные взвизги херувимов, поющих и вопиющих: «Осанна», и громовый вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо и всё мироздание. И вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и крикнуть со всеми: «Осанна!» Уже слетало, уже рвалось из груди... я ведь, ты знаешь, очень чувствителен и художественно восприимчив. Но здравый смысл — о, самое несчастное свойство моей природы — удержал меня и тут в должных границах, и я пропустил мгновение! Ибо что же, — подумал я в ту же минуту, — что же бы вышло после моей-то «осанны»?». Поразительно – он хотел бы уйти, но продолжает служить, скрепя сердце, только чтобы были происшествия, ведь без страдания жизнь будет слишком пресной. «Это свято… Но скучно» - подводит он итог. Самые внимательные зрители успевают заметить, что за время дьявольской исповеди Иван Карамазов умер, и теперь оставшийся в одиночестве сатана может, наконец, спеть гимн то ли жизни, то ли злу, то ли всему вместе – адской жизни в нашем воображаемом Скотопригоньевсе – пространстве, где никогда не светит солнце, но у каждого федора палыча есть свой собственный solaris. Миркурбанов подходит к краю сцены и уверенным зловещим речитативом под оглушающую музыку советского шлягера констатирует: «Я люблю тебя, жизнь».
В «Карамазовых» главное – темная сторона русской души, русское пространство и русский сюрреализм. Этой мысли подчинены сценография, музыкальное оформление и, конечно, игра актеров. Здесь Алеша и Лиза Хохлакова знакомятся под песню «Я люблю тебя, Дима», Иван Карамазов «отрывается» в ночном клубе, а Митеньку вешают, пока на фоне Глызин поет бессмертный хит «Ты не ангел». Несмотря на то, что главной кажется детективная история поисков отцеубийцы, спектакль получился яркой иллюстрацией человеческого существования в попытках отыскать Бога. И на собственный вопрос «Есть Бог?», Карамазов-старший сам же и отвечает, перевоплотившись: «Чорт – есть».